Юра куваев в знакомствах

Олег Михайлович Куваев | Культурный Билибино

юра куваев в знакомствах

Фотограф Анатолий Соколов: Олег Куваев. Ибо ещё до личного знакомства, – рассказывал Анатолий, – случилось вот что. . альманаха « Болшево» Юрий Тёшкин (как и Куваев, Юрий Александрович по первому образованию. Олег Михайлович Куваев Правила бегства Текст предоставлен 4 Олег Куваев Правила бегства АНКЕТА Если я не за себя, то кто за меня? Но если я Книга Юрий Олеша. Вишневая косточка скачана с datibpiomi.tk заходите, у нас всегда много свежих книг! . Ответил: «Из страны знакомства (любви). Зайдите на страницу мужчины по имени юрий Куваев из города Знакомства Нижняя Тура с мужчинами без регистрации бесплатно.

Ещё одна медвежья шкура — на полу перед кроватью. А над входом — могучие рога горного барана. Всё это — его личные охотничьи трофеи. Несколько охотничьих ружей и ножей.

Всё в отличном состоянии: Видно, что и они висят не для украшения, что владелец их — страстный охотник. Ружьями он особенно гордился На маленьком столике удобно расположена пишущая машинка, лежит стопка чистой бумаги, карандаши и другие мелочи писательской работы. Несколько курительных трубок и пачек табака. Старинная подзорная медная труба Верь сам в себя наперекор Вселенной и маловерным отпусти их грех И всюду — фотографии. Это путешественник и писатель Виктор Николаевич Болдырев.

В этой команте Олег Куваев прожил до конца своих дней, так и не обзаведясь своей квартирой, хотя такая возможность предоставлялась. В одном из писем Алле Федотовой он писал: В районе Аэропортовской строился писательский кооператив. Голубая ванна вделана в пол. Ну и прочие интеллектуально-мещанские радости. Слава Богу, где-то вышла осечка. А пока осечка тянулась, я опомнился.

Куда ты, Олег, лезешь? Ты меня можешь представить в голубой ванной? А возле камина в пунцовом халате можешь? Я от смеха умру. На велосипед прыгнул, педалями покрутил — и лес. Сосны стоят над тобой, хохочут, белки прыгают, ухмыляются. Но в упомянутом издании практически без купюр впервые печатаются письма из обширного эпистолярного наследия писателя пока ещё, к сожалению, не собранного в полном объёме. Среди адресатов — журналист Борис Ильинский.

Он познакомился с Олегом Куваевым в Магадане осенью г. С того времени и до последних дней его жизни они переписывались. У Ильинского сохранились сорок пять писем Куваева.

Эти письма он передал сестре писателя Г. В них Олег Михайлович делился своим литературным опытом, давал советы. Для меня, например, название даёт знамя. А следовательно, и стремя. Название должно или информировать читателя, или утверждать. Я перебрал названия всех любимых романов, и так оно и. Для моего романа идеально название из двух слов, которое что-то утверждает У меня есть штук шесть-семь, а это значит, что нет ни одного.

Калининград, июнь г. Но пока ты не должен ничего бояться. Не оглядывайся на редактора, а оглядывайся на внутренний вкус и мотивировку действий. Я, к счастью, начинаю понимать, что деньги, карьера, преуспевание — ценности второго плана.

Уют, мир — должен быть не снаружи, а в душе. Я не знаю панацеи, как этого добиться, но пока знаю одно верное средство — хорошо сделанная работа. Она приводит в гармонию личность и внешний мир Живём мы, к сожалению, один раз, и надо провести остаток лет в ясности духа и постижении мудрых ценностей бытия.

Всё остальное — суета: Калининград, октябрь г. Примечательно, что Олег Куваев никогда не давал советов, которым не следовал. Но те, кто был близок Олегу, знали, как истязал он себя собственной строгостью, как был придирчив в поисках образа, как мучительно вырабатывал свой лаконичный, ёмкий, выразительный стиль. Он терпеть не мог неряшливости, безликости фраз, плоскостного перечислительного описания, холодности стиля, он хотел превратить слово в глоток чистой, свежей воды.

Олег Куваев работал много и напряжённо, писал новые рассказы и повести. На вопрос анкеты Мифтахутдинова о лучших из написанных произведений Куваев ответит строго и лаконично: Если говорить в единственном числе, то — первый из названных рассказов. При жизни писателя вышли семь книг. Им написаны два романа, девять повестей, более двадцати рассказов и очерков. Поздняя, но верная любовь Олег Куваев познакомился со Светланой Гринь в Терсколе, где она в то время работала вместе с Галиной Куваевой.

Ещё молодые, но уже тёртые жизнью, люди сразу же потянулись друг к другу. Встретились они только в конце его жизни и шли рядом три года и два дня. Находясь в разлуке, едва ли не через день писали друг другу письма, посылали телеграммы. В одном из писем Светлане Олег писал: А так ведь отними у меня литературу, так даже пустого места не останется И, сожалея о вынужденной разлуке, продолжал: И в тоже время в том круговороте, в каком я живу последние годы, я не могу в нём не торчать, и из Эльбруса там работала Светлана Гринь.

Но они так и не оформили свои отношения юридически. Позже Светлана Афанасьевна пришла к твёрдому убеждению: Каждый Новый год она встречает одна, отвергая приглашения сестры и её мужа: На могиле Олега Куваева Светлана Гринь поклялась, что никогда не предаст. И в течение последующей жизни она живёт и трудится во имя памяти любимого человека — писателя, мужа и друга: О жизни Олега Куваева в Переславле-Залесском знали всего три человека: Мы жили с ним бок о бок в одной квартире, видели его не только за работой, но и в домашней обстановке, на отдыхе.

Писать же воспоминания все эти годы для нас было тяжело и больно, да ичувство присутствия живого Олега в нашей повседневной жизни не давало повода для. Сейчас, по истечении стольких лет, думаю, пришло время рассказать и об этом периоде жизни и таким образом внести свою лепту в дело Памяти известного писателя и дорогого нам человека — Олега Куваева. Ибо если это не сделаем мы, то кто же?

Вот поэтому я и пишу эти заметки. В Переславль-Залесский мы переехали с мужем летом года из Ростова-на-Дону, получив приглашение на работу, через месяц получили двухкомнатную квартиру. Анатолий мой муж соорудил лёгкую перегородку с дверью, получились две отдельные комнаты: Олег периодически приезжал в Переславль, Светлана, она работала переводчиком с английского языка на строящемся химзаводе, наведывалась в Калининград сейчас Королёв Подмосковный, там Олег жил в комнате своей сестры. Они только начинали совместную жизнь, и жить им было негде: Он уже сделал первый денежный взнос.

В Переславль Олег приезжал, полный планов и вдохновения. У нас с мужем сложилась традиция — не мешать: Дымил трубкой, пил чай или кофе, не отрываясь от работы. Светлана, Анатолий и я работали в разных организациях неподалёку, обедать приходили домой.

Остальные часы Олег оставался наедине с рукописью. Кстати, в то время у нас даже кошки не. Олег Куваев переписывал роман, сделавший его знаменитым, шесть. Зная загруженность писателя и нежелание отрываться от письменного стола чтобы не сбиваться с рабочего настрояя вызвалась помочь, поскольку ехала в столицу по делам службы. Олег и обрадовался, и засомневался, можно ли вообще кому-то доверить столь серьёзное. Я вдруг ощутила такую огромную ответственность, что холодок пробежал по спине.

Он глянул на меня и доверился, тут же написал записку редактору М. И отправилась я с важным поручением, ни на минуту не выпуская папку из рук. По приезде в Москву первым долгом позаботилась о рукописи, а уж потом отправилась по служебным делам.

В дальнейшем я не раз выполняла подобные поручения по просьбе писателя. Кстати, я была и первой читательницей четвёртого варианта. Увлеклась, просидела всю ночь напролёт, и была поражена, что рядом ходит, шутит такой обычный с виду человек — а на самом деле талантище! Увидев его утром, не удержалась от восклицания: Отшучиваясь, он перевёл разговор на другую тему. Олег с Анатолием подружились, сразу и навсегда. Ибо ещё до личного знакомства, — рассказывал Анатолий, — случилось вот. Я попал в больницу с воспалением лёгких.

В палате восемь коек, стон, крики и бред. Из-за свирепствовавшего в городе гриппа к больным не пускали родственников, а мимо нашей палаты возили покойников. Единственная отрада — чтение. Как-то раз мне попался зачитанный, с оторванной обложкой, журнал. Путешествие с большой буквы — сплав по тундровой реке в одиночку — жизнь мужественных, крепких, волевых и добрых людей поразила меня, возбудила такое желание жить, что уже на второй день температура упала, и меня вскоре выписали.

Я поделился впечатлениями о потрясшей меня повести. По вечерам, после работы Светлана с Олегом гуляли по окрестностям Переславля, посещали полуразрушенный Никитский монастырь, он в трёх километрах от дома. Подолгу стояли в тишине часовни преподобного Никиты Столпника, рассматривали роспись: Никита изображён во весь рост, стоит, наклонившись вперёд.

Олег был инициатором романтических путешествий по выходным дням. Как-то предлагает попить чаю на берегу Плещеева озера, а на дворе ночь, спать пора. Светлана и Анатолий поддержали затею, а мне не очень-то хотелось выбираться в такую даль, ведь потом, после бессонной ночи надо было поспеть за продуктами на рынок: Увидев, как удивительно легко и быстро Олег собрал в рюкзак чай, сахар, хлеб, печенье, я сдалась.

Машины у нас не было, все прогулки совершались пешком. Шесть с лишним километров по просёлочной дороге. Олег набрал воды для чая из ключа неподалёку. А сам отыскал большую сухостоину, взвалил на плечо и потащил на Александрову гору. Там по преданию разбивал шатёр Александр Невский. Мы все уговаривали Олега бросить тяжеленное бревно.

Он не отступился — донёс до вершины. Попив чаю, в четыре утра пошагали домой.

юра куваев в знакомствах

А в шесть мне на рынок. Прилегла на минутку и проспала до семи. Продираю глаза, а Олег уже возвратился с рынка с полной сумкой продуктов.

Летом ходили купаться и загорать. Несмотря на то, что в Переславле есть и Плещеево озеро, и полноводная река Трубеж, мы выбрали дамбу на окраине города, там глубина и от дома близко. И все это было, было, уже балова- 4 5 лись рациональностью.

И был Цезарь, который за неимением времени правил конем, диктовал, читал и еще что-то делал одновременно, был Рахметов, и сами вы сколько раз вешали на стенку железный и неотменяемый распорядок, о котором забывали через неделю. В переводе на нынешний обыденка. Но допустим Ваша тихая блажь стала явью, и вы бродячий фотограф. Однажды в полуденный час, когда вы будете закусывать тем самым луком и яйцом на той самой обетованной опушке, не придет ли вам в голову вопросик: Может быть, ваше место не на этой опушке или не на этом поросшем травой откосе придорожной канавы, а в сферах таинственных и кондиционированно-прохладных, где решаются судьбы нынешнего мира.

Может быть, вы несостоявшийся конструктор тех хитрых устройств, о которых газеты пишут с многозначительной недомолвкой. Твои предтечи иконописцы верили в идеологическую важность совершаемой ими работы.

Веришь ли в нее ты? И вот, пожалуйста, отрава готова. Не придет ли однажды среди расписанного по календарю дня мысль, мечта о том, что хорошо бы сейчас идти по сельским тропинкам с ящиком за спиной и сумой, где лежат заказанные месяц назад фотопортреты?

И начнешь вспоминать разную чепуху далекого детства тропинки, жаворонков, небо, росу, и вдруг ударит телефонный звонок, против которого секретарша бессильна, и ты уже снова в делах.

Но заноза в сердце осталась. Куда ни кинь, всюду клин. Я думаю, что каждому среднему индивидууму свойственна мечта о побеге. В другую ситуацию, другой антураж, в другое занятие. Лишь редким достается величайший дар судьбы точно найденное для конкретной его личности место. Редкий из неудачников решается на крутой поворот судьбы.

А из тех, что свернули с торной дорожки, лишь редкие достигают цели. Большинство застревают в путанице тропинок. Посему я сформулировал для себя первое правило бегства: Будущее знать не дано, но то, что бросаешь, тебе известно. Наша жизнь есть наша живая плоть, живая радость и боль. Думали ли вы о том, что мы живем в двух мирах реальном и бумажном? Наша личность окружена десятками бумаг от свидетельства о рождении до диплома о присвоении ученой степени. Каждый из нас заполнил в своей жизни десятки анкет.

Мы зарегистрированы во множестве учетных служб от больничной карточки до паспортного стола. Они живут параллельно реально существующий человек и его бумажный двойник. Таким образом, великое племя канцеляристов неустанно занимается тем, чем занимались бы вы, будучи бродячим фотографом, созданием вашего абстрагированного до степени символа портрета, гораздо более отвлеченного и условного, чем фотография в розовых и зеленых тонах в деревянной рамке.

Итак, второе, сформулированное мной правило бегства: Наверное, в отделах кадров должны сидеть ясновидцы. Ниже я попытаюсь это сделать. Я пишу эту вещь для печати, и я знаю, что читатель не любит героя, который бесплодно копается в самом же себе, который не дает нравственного примера. Мы все хотим нравственного примера. Рычаги он держал, как держат чайную ложечку хорошо воспитанные девицы.

Длинное горбоносое лицо его было сонным, казалось, вовсе не Лошак ведет эту громыхающую по льду колымагу, а кто-то. Сам же Лошак наблюдает эту сцену из покойного кресла, со стороны, как смотрим мы телевизор, прихлебывая из чашечки кофе. Рулев был рядом с ним, на председательском месте. Сиденье его в вездеходе Лошак самолично обтянул ворсистой красной дорожкой, сразу было видно, что это не просто вездеход, а личный председательский транспорт.

Рулев был в синей японской куртке. Красное кресло, синий нейлон и черные прямые волосы на рулевском затылке отсюда, из кузова, все это гляделось. Казалось, что мы едем где-то под Москвой, а не по льду дикой реки у черта на куличках.

Я лег на оленьи шкуры, наваленные в кузове. На льду вездеход трясло все-таки мало. Траки гремели где-то у самого уха, точно внизу трясли железное решето с камнями. Я закрыл глаза, и перед глазами, как всегда в дороге, ползло тупое рыло вездехода, лед, снег, голые кусты с зарослями шиповника. Шиповника в этом году уродилась дикая сила, и ягоды все еще не опали красное засилье над белыми снегами.

Черные тени глухарей, взлетающих с берегов на излучинах, силуэты лосей, убегающих к сопкам от нашего грохота, след в слюдяном окопце, который тянулся за нами по нехоженой равнине первого снега, что и говорить, мы были в раздолье, в диком краю, вдали от двадцатого века.

Вездеход качнуло, и меня тут же начало подбрасывать, бить о железное дно значит Рулев решил завернуть к лесорубам на Константинову заимку. Лошак вломил вездеход в заросли тальника. Тальник поддался, потом уперся.

Лошак кончиками пальцев переключил коробку скоростей, вездеход взвыл, и тальник лег под гусеницы. Ветки возмущенно заскребли по брезенту. Губишь природу, сказал Рулев. У Рулева все кадры были такие артисты профессии, но не философы, куда как. Приземистая изба лесорубов виднелась на мари издалека. Я увидел тонкую фигуру Поручика в перетянутой ремнем телогрейке, потом рядом с ним появился согнутый Северьян, или, как все здесь его по-простому звали, Север.

Северьян унырнул в избу, и тотчас из трубы пошел дым. Вездеход, повинуясь рукам Лошака, описал, как лыжник, плавную завершающую фигуру и замер, подрагивая.

Лошак тотчас полез к мотору.

юра куваев в знакомствах

Рулев задернул молнию на японской куртке и неспешно вышел на снег. Здорово, тунеядцы, сказал. Здравствуйте, ответил, улыбаясь, Поручик. Северьян же толчком кулака распахнул дверь. Я поздоровался с Поручиком, протянул ему пачку своих сигарет. Он разминал сигарету тонкими интеллигентскими пальцами. Благодарю, сказал Поручик, и мы улыбнулись друг другу, точно подтвердили тайное родство наших душ, о котором незачем сообщать посторонним.

И в который уж раз я поразился несоответствию между обстановкой и тем, что внешне являл Поручик. Северьяна и Поручика я знал еще раньше, в Столбах. Они были людьми грубого лесного труда, и потому избу их не украшали журнальные картинки, как у рыбаков и охотников.

Северьян пожал руку Рулеву, пожал руку Лошаку. Но Северьян, отодвинув в сторону Лошака, просунул длинную руку мимо Рулева, и я заранее прикусил губу. Северьян был простой мужик, деликатности он не. Впрочем, если бы я был лошадью, Северьян жал бы мне копыто куда бережней. Я однажды верхом проехал из Аян-Уряха двести верст, год назад рассказывал мне Северьян. После этого неделю лежал пластом, неделю ходил раскорячкой.

А лошади хоть бы што. Они шли тогда разрабатывать драгоценную делянку сухостоя, и вместе с ними был Поручик. Тогда я знал о них столько же, сколько. Согнутый от силы мышц Северьян, со своими ручищами до колен, наверное, всю жизнь рубил лес в местах, где лес почти не растет. Профессия лесоруба здесь схожа с древней профессией старателя. Надо найти участок разрешенного к вырубке сухостоя, свалить, разделать каменной твердости лиственницу, перетаскать на своем горбу в штабеля о другом транспорте и речи быть не могло на этих тысячеверстных пространствах, где тундра сцепилась с тайгой в вековом единоборстве.

Впрочем, оплачивался труд лесорубов щедро. Осенью, сдав лес, Северьян шел возчиком в Якутторг. Работа с лошадьми была для него чем-то вроде курортной поездки с умной и интеллигентной компанией. О Поручике я знал только одно он считал себя на месте лишь в низшей клетке штатного расписания. Впрочем, может быть, так считали и другие, не знаю. Северьян грохнул на печку большую алюминиевую кастрюлю. Из замерзшего бульона торчали мослы.

Браконьерствуете, мерзавцы, сказал Рулев. А зачем тогда лес? Я сел на чурбак. Лошак, не снимая телогрейки, положил греть у печки какую-то железку. Рулев устроился на нарах. Смуглое насмешливое лицо его было умиротворенным, точно он наконец-то попал в нужное место и в нужное время, и теперь все будет хорошо, уж ничто не помешает. Он закрыл глаза и придвинулся к печке.

Куртку свою спалишь, директор, сказал Северьян. Я в позапрошлом годе такую же блескучую приобрел. Задремал с папиросой Северьян осекся, видно, вспомнив судьбу давней нейлоновой куртки. Синтетика не терпит огня, сообщил из угла Поручик. Он сидел в тени у самодельного стола как хозяин, который видит, что гости осваиваются и мешать им незачем. Одеколону бы хоть привезли! Сколько раз я тебе говорил, Северьян, не открывая глаз, сказал Рулев, одеколон пить.

Из-за эфирных масел портится зрение. Для морозного времени есть способ, деликатно кашлянув, сообщил Поручик. Берете железный прут, выносите все на мороз. Затем ставится чашка, и одеколон медленно льется по пруту в чашку. Спирт, не замерзая, стекает, все прочее примерзает к пруту. Еще кубов пять разделано, но не сволокли в штабеля.

Познакомимся?!:-) | Любовь, общение, знакомства | ВКонтакте

Это относилось ко. Я вынул блокнотик, паркеровскую авторучку и записал: Принеси, все так же не открывая глаз, сказал Рулев. Это тоже относилось ко. Я вышел к вездеходу и взял из замотанного в шкуру ящика две бутылки спирта. Из рюкзака я взял термос. В честь наступающего праздника. И в честь ударной работы, сказал Рулев. Я поставил спирт на стол.

Ноздри Поручика вздрогнули, Северьян медведем, без всякой цели, прошелся по избе и описал круг около печки. Рулев все так же сидел с закрытыми глазами, и сильные залысины на лбу посвечивали в полумраке. После вездехода у меня болела голова. Я отвинтил крышку термоса. В тайге пьют чай, наставительно сказал Рулев. Хороший кофе варят в Вене, сообщил Поручик. Когда я был в оккупационной администрации, хозяйка квартиры фрау Луиза каждое утро приносила мне в комнату кофейник с двумя чашками кофе.

Поручику никто не. Никто не среагировал на фрау Луизу. Северьян сунул палец в кастрюлю. Уже согрелось, сообщил. Может, налить для начала? Рулев открыл глаза, поднял голову. Улыбка у него была прекрасная, дерзкая, насмешливая и все понимающая.

Ты жрешь кофе из термосной крышки, забыв о маленьких чашечках. Я сделаю из тебя мужчину, филолог. Вы, как всегда, правы, товарищ босс, заученно ответил. Такая у нас была игра с тех пор, как я поступил к Рулеву. Омоем персты, постелим скатерть и преломим хлебы. Пить я не. Я не мог пить не из-за какой-то болезни, просто меня тошнило от одного запаха алкоголя. Поэтому я лег на нары.

За столом было шумно. Центром, как всегда, был Рулев. В вольно расстегнутой рубашке, с улыбкой своей, он царил за столом. Он не боялся панибратства с подчиненными, потому что верил всегда он любого поставит на место простой насмешкой.

В капиталистических странах, говорил Рулев, выдумали общество анонимных алкоголиков. Они там утешают друг друга и рассказывают о том, как им хочется выпить и как они побеждают. Я создам республику для вас, алкоголики. Здесь не будет одеколона, денатурата и других жидкостей.

Я уже запретил их привозить в магазин. Но только с моего разрешения. Ибо человек выпивающий от алкаша отличается тем, что на первом месте работа, а бутылка ну, там, на пятом. Пусть будет на втором, а, начальник? Пусть, серьезно сказал Рулев. Прощаю тебе глупость, потому что ты знаешь машину. Больше от тебя и не. Северьян, выпив, задумчиво держал в руке лосиный мосол.

Глаза у него стали мечтательными. Наверное, он видел пейзажи из сухостоя. Вся география для Северьяна делилась на местности, где он взял хороший кубаж, и, напротив, были пустые, ничтожные долины и страны без всякого кубажа. Он сидел все такой же изящный, деликатный, и глаза у него были пустые.

Я знал, что завтра в этих глазах вместится вся тоска мира, если Рулев не даст опохмелки. В этом совхозе, сказал Рулев, будет республика гордых людей. Я сделаю из вас людей, тунеядцы. Я не тот, очнулся Северьян. Я всю жизнь лес валю. О тебе речи нет, мамонт, рассмеялся Рулев. Оленеводство у нас развивается. Рыба в реке лед ломает. Но рыба не лес. По ловле, засолке и так далее.

Чтобы был товарный выход. Чтобы не трепачи подмосковные, а знали рыбалку. В голосе его возникло почтение. Федор Матвеич, по прозвищу Мельпомен, подтвердил Поручик. Его там каждый знает. Запиши, бросил через плечо Рулев. Он может не согласиться, кашлянул Поручик. Вот те и ступил ты в г У меня есть дипломат, кивнул затылком Рулев в мою сторону.

Простор для инициативы и творчества. В руководство никто не вмешивается. Если я правильно понимаю рыбаков любой настоящий будет согласен. Уж он-то не. Я только с лошадью говорить умею. А он хоть с министром, хоть с журналистом, хоть с самим председателем райисполкома.

Пойду воду спущу, сказал Лошак. Двигатель заглушу, утром с кипятком прогрею. Так выпили еще мало, резонно заметил Лошак. Я лег на бок и стал смотреть на спину Северьяна. Спина его, сутулая, обтянутая верблюжьим свитерком, состояла как бы из мощных длинных сухожилий и грубо, но намертво сработанных позвонков.

Северьян был простой человек, и спина его была простой и уютной. Мы встретим стадо, Рулев передаст карту маршрута с разведанными ягельными пастбищами, который еще и названия не имеет.

Для этого меня Рулев и держал, за божий дар писать докладные, объяснительные, отчетные и прочие бумаги. Люди, которых набирал Рулев, имели одно качество они знали точную земную профессию, знали гаечный ключ, рычаги, топор и так далее.

юра куваев в знакомствах

Рулев утверждал, что прощелыгу и профессионального тунеядца он видит сквозь стену, когда тот еще только идет к нему за авансом. Я закрыл глаза, и вдруг в голове поползли гуманитарно закругленные мысли о том, как богата наша земля, от древности до наших дней, спившимися талантами.

Вот тот же Лошак, ему бы командующего возить на параде, чтоб маршальский торс не испытал ни малейшей качки, а он был обнаружен Рулевым в старой барже на заброшенном причале. Да, великий Лесков, описавший Левшу И уж я лежал на своем московском диване, и знакомые голоса, и черт побери Выпить хочешь? Он сидел лицом ко мне и в упор смотрел на меня, и вокруг рта у него легла жесткая складка.

юра куваев в знакомствах

Выпил бы, сказал. Я и в самом деле бы выпил, если б не паническая тошнота от запаха. Наверное, аллергия, как любят сейчас выражаться. Анкета Фамилия, имя, отчество Возмищев Николай Петрович. То ли работа непривычна, то ли просто ее. Теплый воздух, запах нагретой травы идет от кочек.

Долина реки благодатным, устланным разной растительностью ложем убегает на юг к горам. И сами эти привычные чукотские горы сегодня как бы покачиваются, приплясывают в воздушном мареве, радуясь жизни. Благостно и неторопливо катится по небу неяркое августовское солнце. Оно, как добрый неназойливый друг, греет, но не мешает. И мы под этим солнцем-приятелем, как три букашки-работяги, бродим, согнув спины, собираем земную травку.

Мы сделали все как. В рюкзаках приятная трудовая тяжесть. Оказывается, когда сделано даже чужое дело, все равно приятно. В чьем-то дипломе, в чьей-то науке будет доля и твоего труда.

Наверное, наша принцесса работает на берегу. Мы смотрим туда же, куда и. В центре выжженной костром площадки, на расщепленной палке стоит дощечка, на которой Лехиной рукой выведено: В щели палки торчит записка. Мишка быстро берет ее, потом протягивает.

юра куваев в знакомствах

Он идет прямо в Провидения. Для меня это очень удобно. Диплом не диссертация, напишу без этих разрезов. А может быть, вы привезете их в Москву? Я смотрю на Мишку. Он берет рюкзак за уголки и медленно вытряхивает гербарий прямо на землю. Птаха в кустике вдруг тихонько пискает и взлетает на самую верхушку. Она качается на тонкой веточке и косит на нас черным блестящим глазом.

У птахи желтая грудь и невзрачные серые крылья. На душе — благость. До одури пахнет столетними липами и березой, и если заткнуть уши и смотреть только на верхушки деревьев и облака, то совсем как в лесу. Кажется, что лежишь на траве и кусаешь былинку под ход немудрящих мыслей. Июль наваливается на меня теплом, густым от деревьев воздухом, и слышно, как попискивают в кустах, за спиной птахи. С дальних улиц доносится приглушенный треск мотоциклов и древний трамвайный звон.

А по тенистой дорожке прошел мимо меня старичок. Ему бы о пенсии думать, о склерозе, о спасении души, о том, как жаль будет оставлять этот мир с его березами, заботами, воробьями, друзьями, похмельем и поступательным движением истории.

А он шел и тащил дуэт Эдвина и Сильвы, бодрый старичок современник. ДАВНО ЭТО БЫЛО Пожалуй, сознательная моя биография началась лет двадцать назад, после того случая, когда мы по водосточной трубе влезли на второй этаж школы, вскрыли дверь директорского кабинета, потом ящик стола и обнаружили там груду самодельных пистолетов, заменявших нам довоенные пугачи.

Было нас четверо приятелей-самопальщиков: Мишка Абдул, Пыч, Валька Сонный и. В директорском кабинете бывали мы редко; как известно, туда водят для чтения нотаций, а во время нотации не особенно поглазеешь по сторонам. Мы тщательно проверили все шкафы, взяли свои дюралевые пушки, потом ребята пошли в примыкавшую к кабинету кладовку, где валялось поломанное барахло из физкабинета: Почему-то я свято верил в легенду, что на каждого из нас заведен особый кондуит, где записаны все наши грехи, тайные и явные наши мысли, а также прогноз на будущее.

Очень мне хотелось узнать, что там про меня написано. Так и наткнулся я на письмо в незапечатанном конверте. Стыдно мне было его читать, но читал. Объяснялся директор в любви нашей учительнице по литературе, тишайшей Марии Павловне. В мучительном стыде, что я узнал тайну взрослых, да еще про любовь, просидел я, краснея, минуту или больше, а потом, словно дьявол меня трахнул по затылку, заорал: Мы читали письмо вслух и реготали, и хрюкали, и паясничали, и потом, уже вовсе ошалев от собственного свинства, взяли с подоконника мел и на двери каждого класса на двух этажах и на полу, и на досках, и на стенах написали крупно: Как и положено при каждом преступлении, пришла к нам трусость.

И хоть пыжились мы друг перед другом изо всех сил, но в кабинете сделали все, как было: Авось минует неминуемое, пронесет стороной. Даже сейчас стыдно за эту дурь… На другой день нам в школе ничего не было, а на третий Мария Павловна принесла сочинения, а в сочинениях я неведомо зачем городил ужасный мрак, штормы и бурные чувства, будто я в Байроны готовился. Мария Павловна протянула мне мою, как всегда, исперечерканную тетрадку и, как всегда, подняв тонкие белесоватые брови, спросила: Тут-то меня и вызвали к директору.

Директорский кабинет находился в конце коридора, и я шел по коридору на ватных ногах, а потом понял, что это уже конец, такого мне не простят; и стало равнодушно и пусто, даже не особенно интересно было, как директор догадался, что идею забраться в кабинет подал я и я же заорал: Так с каждым шагом я делался все более и более пропащим человеком, а перед самой дверью стал спокойно мудр жалкой мудростью неудачника, привыкшего к пощечинам судьбы.

Сидел он за пустым столом, а на стол, на синее сукно, падал солнечный свет, и вверх-вниз плясали в этом свете пылинки. Правый рукав директорского пиджака был подколот, как всегда, булавкой; из-за того, что он писал левой рукой, я и узнал тогда сразу его почерк на письме; и загнутые кончики полосатой крепдешиновой рубашки, галстук с громадным косым узлом, все было, как раньше, кроме директорского кивка на стул: Я понял, что дело мое совсем плохо.

Директор смотрел в окно. Было видно, как Косая Авдотья, сторожиха, выводит из сарая престарелую Муньку, школьную лошадь. Они с Косой Авдотьей без слов понимали друг друга и одинаково считали нас оболтусами, а не людьми.

Только Авдотья стукала нас иногда по затылкам, а Мунька. Но Авдотья нас еще и кормила. В ее комнате, тут же в школе, можно было, когда выгонят с уроков, сидеть и слушать, какой хороший был ее мужик погиб в сорок второми какой был хороший сын Генка, и что Генка скоро придет из армии в капитанской форме со штанами навыпуск и с погонами.

В тот раз я, конечно, не размышлял об Авдотье, а искоса смотрел на директора и ждал. Мы ведь любили нашего директора за то, что он с одной рукой мог за двадцать метров нарисовать пульками из духового ружья правильную пятиконечную звезду и плавал с этой одной рукой.

Лицо и разговор у него были не наши, не здешние, сухое лицо, большеносое, весь седой, и хоть у нас в деревне непривычное сначала всегда осмеют, над ним не смеялись; чувствовали в нем какой-то свой стиль, равноправный нашему вятскому стилю. Так сидели мы довольно долго, пустота внутри меня все не проходила, и я с каким-то величайшим легкомыслием стал размышлять о том, что, может быть, Мунька и Косая Авдотья даже разговаривают между собой и все понимают.

Директор, наконец, повернулся ко мне и, ей-богу, по-моему, искренне удивился, меня увидев. Так с этим удивленным выражением он смотрел на меня — видно, забыл сделать подобающее по педагогике выражение лица, а может, просто не считал нужным его делать. Я только открыл было рот, чтоб затянуть: Так вот, ты уже дошел до грани.

Из тебя может вырасти простой, обычный негодяй. Ничего больше, кроме негодяя. В парке имелась физкультурная площадка: На шесте можно было здорово качаться; и если подобрать размах, то столбы, на которых он висел, начинали дрожать, скрипеть и шататься чуть меньше шеста. Я повис на этом шесте и все качался, качался, все шире и больше, столбы ходили ходуном, а я летал где-то в поднебесье и ждал, что сейчас лопнет визжащая петля на шесте, я грохнусь на землю, а сверху свалится бревно и раздавит мне череп.

У меня брат… Тут я приспустился на шесте, стал качаться потише. Да и про Мишкиного брата, Абдула-старшего, стоило послушать. Три года назад он уехал в Челябинск в ремесленное училище и потом появлялся несколько раз в селе в форме ремесленника и все более и более делался городским, а прошлый год приехал уже без формы, в шелковой рубашке с закатанными рукавами и при часах. По этому случаю несколько взрослых парней решили его побить, так уж они сочли необходимым.

Вскоре всем на той вечеринке стало известно, что сегодня будут Абдула-старшего бить. Все решала абдуловская хитрость: Но не нашлось у Мишкиного брата двух-трех приятелей; и он, к всеобщему восхищению, снял демонстративно часы, положил их в карман, а потом стал подходить к совещающимся: Потом Мишка и Пыч ушли, а мы с Валькой Сонным остались вдвоем, потому что были друзьями.

С Валькой Сонным было хорошо. Особенно когда надо было обсудить коренные вопросы жизни, потому что Сонный Валька умел задумчиво моргать своими поросячьими ресницами и отвечать не спеша, что и придавало нужную солидность разговору. Кроме того, Валька категорически не курил, даже пробовать не хотел, настолько категорически, что его даже дразнили за. В общем я считал его правильным парнем, не чета Мишке или Пычу. И вот мы с ним сидели в нашем сарае, где зимой хранилось сено, и обсуждали мой дальнейший жизненный путь.

Тут я ему рассказал все о директоре, и о себе, и о нашем разговоре. Кое-что я ему прибавил, а когда прибавил, так и сам поверил в это; и получилось так, что директор предсказал мне ужасную будущность преступника, и нет мне от этой доли спасения, если только что-нибудь свыше не осенит меня — не отведет от уготованного пути.

Сонный Валька все это понял, а еще больше он понял, что раз директор другими не интересовался — значит ничего с ним не будет, а этого он боялся больше всего, потому что Валькина мать очень уважала директора; он даже к ним в гости иногда заходил, не как директор, а просто как сосед по улице и человек.

Валька ужасно обрадовался, что ему все сошло с рук, стал чрезвычайно добр и целиком переключился теперь на обсуждение моего будущего. И редко кто увернется, все равно что с поезда на полном ходу соскочить. В сарай сквозь дыры в потолке вначале падали красные закатные лучи, а потом все посинело, стало холодно и тревожно, как всегда бывает тревожно весной, когда вечер и подмораживает после погожего дня.

Плакать почему-то хотелось, но без слез и неизвестно о. Мы ее с собой по строгому наказу отца, когда эвакуировались, вывезли. Там какие-то бумаги о каком-то человеке.

Дед этого человека знал и оставил бумаги отцу, а отец все говорил, что вот будет у него свободное время и он напишет об этом человеке всему миру и в назидание балбесам вроде. Может, там и есть все, что мне. Я же один за всех вас отдуваюсь. Неужели хочешь, чтоб я совсем погиб? Видно, понял серьезность момента.

Валька пришел быстро и вытащил из-под полы не очень большую шкатулку. Шкатулка была из твердой темной кожи с медным замочком. Сразу видно, что старинная вещь. Я быстренько разгреб землю и вытащил свой личный сейф: Взрывчатки в снаряде не было, а отверстие, куда ее должны были положить, было завинчено зачем-то хорошей пластмассовой пробкой. Наверное, это был очень хороший специальный снаряд, раз его пустую болванку завинчивали пластмассовой пробкой.

Он очень завидовал, что у меня есть такой сейф, который свалился с платформы, когда везли на переплавку военный лом. На следующий день было воскресенье. Мать с утра уехала на базар в райцентр. Я остался дома, сидел и мечтал об одностволке с пузатым японским затвором, которую дядя Гриша обещал подарить, если буду человеком.

Куры во дворе блаженствовали, разгребая навоз. В дверь стукнули два раза пяткой, один раз кулаком и один раз спиной. Это был Сонный Валька. Мы выкопали снаряд, холодный от мерзлой земли. Куры кинулись в сарай: Он был послабее. Потом мы пошли в дом, вытерли клеенку на столе и положили на нее бумажный сверток. По-видимому, это был дневник. А может быть, просто переписанные выдержки, так как почти вся тетрадь была исписана ровным разборчивым почерком без помарок, зачеркиваний и одними и теми же зеленоватыми с радужным отливом чернилами.

Чернила были хорошие, не расплылись. На первой странице стояла фраза: Больше ничего на этой странице не. На второй, точно посрединике, изложено: Далее, на третьей странице, начинался текст.

Впервые мне рассказал о ней Адам Спицын, один из костромские чудаков. Все жалованье почтового чиновника тратил он на приобретение книг о путешествиях в арктические страны, на выписку прейскурантов и приобретение наимоднейшего охотничьего оружия: Этот Адам Спицын, никогда и никуда из Костромы не выезжавший, снабжал меня книгами о славных путешествиях Джона и Себастьяна Каботов, я читал отчет об экспедиции Парри и гибели ста человек экспедиции Франклина.

Он рассказал мне, что в пустынях Севера встречается иногда удивительная птица — чайка розового цвета. Он, кстати, давно уже болел этими болезнями, хотя и не видел розовой чайки.

Спустя некоторое время я с удивлением узнал, что розовая чайка Rhodostethia rosea фигурирует во многих справочниках как реально существующий вид. Долгие поиски пролили некоторый свет на сие загадочное явление.

Олег Михайлович Куваев

Впервые о розовой чайке сообщил капитан Джон Росс, участник знаменитой полярной экспедиции Парри. Экспедиция занималась поисками Северо-Западного прохода среди бесчисленных островов Канадского архипелага. Капитан Росс командовал одним из судов экспедиции.

Среди прочих участников на борту находился его племянник, Джеймс Росс, прославившийся позднее открытием северного магнитного полюса.

В году судно проводило третью, последнюю зимовку у берегов земли Мелвилла — обширного низменного острова, среди унылых холмов которого паслись редкие стада мускусных овцебыков и карибу.